Иранский кризис обнажил ослабление влияния России и ограниченные возможности Путина

Обострение ситуации вокруг Ирана стало своеобразным моментом истины для российской внешней политики.

Российский президент Владимир Путин фактически остался в стороне от иранского конфликта, лишь изредка делая заявления, которые не имели заметных последствий. Это демонстрирует реальный масштаб влияния России при нынешнем руководстве и резко контрастирует с агрессивной риторикой наиболее громких представителей кремлёвского аппарата.

Кризис вокруг Ирана закрепил представление о современной России: несмотря на громкие заявления Москвы, страна превращается в державу второго эшелона, на которую события воздействуют больше, чем она способна их формировать. При этом Россия остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где принимаются ключевые мировые решения.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев активно использует жёсткие выпады в адрес западных стран на фоне напряжённых отношений с США, с которыми он ведёт контакты по перезапуску диалога между Вашингтоном и Москвой и по вопросам урегулирования войны против Украины.

Так, он утверждал, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других заявлениях Дмитриев называл премьер‑министра Великобритании Киэра Стармера и других европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совбеза Дмитрий Медведев продвигает ту же линию в ещё более резкой манере.

Цель такой риторики очевидна: поддержать представление о «особой роли» США, унизить Лондон, Париж и Берлин и воспользоваться любыми трещинами внутри НАТО. Однако реальные данные о положении самой России выглядят гораздо менее обнадёживающе.

Аналитики Центра Карнеги «Россия – Евразия» отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может так и не преодолеть. Институт исследований безопасности ЕС характеризует отношения России и Китая как глубоко асимметричные: у Пекина значительно больше пространства для манёвра, а Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО могут позволить себе не соглашаться с Вашингтоном, что было видно и в ситуации вокруг Ирана, к раздражению президента США Дональда Трампа. Вопрос в том, может ли Москва столь же свободно возразить Пекину.

Еврокомиссия подчёркивает, что зависимость ЕС от российского газа снизилась с 45% импорта накануне полномасштабной войны против Украины до примерно 12% в 2025 году. Союз принял законодательство о поэтапном отказе от оставшихся поставок, резко обрезав главный энергетический рычаг Москвы, который действовал десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее проекцией собственных слабостей.

Пока российские официальные лица говорят о «слабости» Британии, Франции и Германии, факты указывают на иное: именно Россия связана по рукам в войне против Украины, ограничена в отношениях с Китаем и фактически исключена из энергетического будущего Европы. Громкая риторика становится не признаком силы, а признанием уязвимости.

Одним из наиболее показательных эпизодов иранского кризиса стало то, что именно Пакистан выступил посредником в достижении соглашения о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров. Дипломатические усилия сосредоточены вокруг Исламабада, а не Москвы.

Россия оказалась в стороне даже в момент, когда её один из немногих партнёров на Ближнем Востоке столкнулся с вопросом, затрагивающим само будущее страны. Это подчёркивает, что Москва уже не воспринимается как незаменимая сила урегулирования.

Российское руководство фактически оттеснено к роли внешнего наблюдателя, чьи интересы учитываются, но чьё участие не считается необходимым. У Москвы нет ни достаточного доверия, ни авторитета, чтобы брать на себя функции полноценного кризис‑менеджера.

Даже сообщения о том, что Россия якобы предоставляла иранским силам разведданные для ударов по американским объектам, не вызвали серьёзной реакции в Вашингтоне: дело не столько в сомнениях по поводу достоверности таких данных, сколько в их незначимости для общей картины конфликта. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном также не стало договором о взаимной обороне, что фактически демонстрирует ограниченные возможности сторон прийти друг другу на помощь.

Единственный относительно сильный аргумент в пользу влияния России в нынешнем кризисе лежит в экономической, а не в стратегической плоскости. Доходы от экспорта углеводородов выросли на фоне высоких цен на нефть после сбоев в поставках из района Персидского залива и смягчения части ограничений США в отношении российской нефти.

До этого притока средств экспортная выручка резко снижалась, бюджет испытывал растущий дефицит, а долгосрочная стоимость войны против Украины становилась политически чувствительной. По оценкам, конфронтация вокруг Ирана могла фактически удвоить нефтяные налоговые поступления России в апреле — примерно до 9 миллиардов долларов, что стало ощутимым облегчением для казны.

Однако такая прибыль не является доказательством глобального первенства. Возможность воспользоваться чужими решениями — это оппортунизм, а не проявление собственной силы. Страна, которая зарабатывает благодаря корректировке политики Вашингтона, выступает не создателем повестки, а случайным бенефициаром чужой игры. И подобная ситуация может в любой момент измениться в противоположную сторону.

Куда более фундаментальная проблема для Москвы — сужающееся пространство для манёвра в отношениях с Пекином. Европейский институт исследований безопасности указывает на «резкий дисбаланс зависимости», который обеспечивает Китаю асимметричную стратегическую гибкость.

Китай при росте издержек может скорректировать курс, переориентировав торговлю и инвестиции. Россия же располагает значительно меньшим набором рычагов: её зависимость от китайских товаров, технологий и рынков усиливается, особенно с учётом ориентации российской экономики на экспорт нефти под санкциями в адрес Пекина для финансирования войны против Украины.

Такое положение вещей заметно отличается от давно укоренившегося клише о некой «антизападной оси». В реальности Россия не является равным партнёром Китая: она выступает более стеснённой стороной, для которой ключевые внешнеполитические и экономические опции во многом определяются в Пекине.

Эта иерархия, вероятно, станет ещё более очевидной на фоне предстоящего визита Дональда Трампа в Китай, перенесённого на 14–15 мая. Для Пекина первоочередной геополитический приоритет — управляемые и предсказуемые отношения с США, главным соперником в мировой системе.

Стратегическое партнёрство с Россией, хоть и важное для Китая в ряде областей, в итоге занимает второстепенное место по сравнению с необходимостью выстраивать взаимодействие с Вашингтоном по ключевым темам — Тайваню, Индо‑Тихоокеанскому региону, мировой торговле и инвестициям. Россия, чьи важнейшие внешние связи всё больше зависят от китайских решений, объективно не стоит на вершине мирового порядка: она действует под навязанным извне потолком.

Тем не менее у Владимира Путина по‑прежнему остаются инструменты влияния, даже если ни один из них не способен радикально изменить систему. Россия может усиливать гибридное давление на страны НАТО за счёт кибератак, политического вмешательства, экономического принуждения и агрессивной риторики, включая более открытые намёки на ядерный шантаж.

Москва может попытаться нарастить военное давление на Украину в условиях нового наступления и отсутствия значимого прогресса на дипломатическом треке, в том числе активнее применяя новейшие виды вооружений, такие как гиперзвуковые комплексы. Параллельно возможно углубление скрытой поддержки Ирана, что увеличивает издержки для США, хотя подобные шаги могут перечеркнуть любые достижения в диалоге с администрацией Трампа по Украине и санкционным режимам.

Риски таких действий серьёзны, но это скорее тактика «спойлера» — участника, способного усложнить и удорожить чужие решения, но не диктовать повестку, не навязывать миру желаемый для себя результат с опорой на подавляющую экономическую или военную мощь.

У Путина по‑прежнему есть набор инструментов давления, однако это инструменты игрока с объективно слабой рукой, который вынужден полагаться на блеф и угрозы куда чаще, чем на возможность определять правила самой игры.

На фоне войны против Украины российский ТЭК столкнулся с серьёзными проблемами. По оценкам аналитиков, массированные атаки украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре привели к рекордному сокращению добычи. В апреле объём добычи, вероятно, упал на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если же сравнивать с уровнем конца 2025 года, падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки, что усиливает нагрузку на бюджет и ограничивает манёвры Москвы на энергетическом рынке.

Параллельно в Евросоюзе обсуждаются новые ограничения в отношении граждан России, участвовавших в войне против Украины. На одном из предстоящих заседаний Европейского совета планируется рассмотреть инициативу о запрете въезда в страны ЕС для россиян, воевавших против Украины, что может стать ещё одним шагом к усилению персональной ответственности за участие в агрессии.