«Я установила „Макс“ только ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы окажутся следующими под запретом. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой же базовой частью жизни, как для подростков, — вводя ограничения, они подрывают собственный авторитет.
Блокировки напрямую влияют на повседневную жизнь. Когда появляются сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице перестает работать — невозможно связаться с близкими. Для связи Марина использует мессенджер Telega, но на устройствах Apple такие приложения помечаются как потенциально опасные, и это пугает. Тем не менее она продолжает пользоваться тем, что хоть как‑то работает на улице.
Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы открыть TikTok, выключить, чтобы зайти во VK, снова включить для YouTube. Это бесконечное переключение сильно раздражает. К тому же сами VPN‑сервисы тоже блокируют, приходится всё время искать новые.
Замедление и ограничения видеоплатформ ощущаются особенно остро. Марина выросла на YouTube — это её основной источник информации. Когда платформу начали замедлять, возникло ощущение, будто кто‑то пытается отнять часть жизни. Тем не менее она продолжает смотреть там видео и следит за новостями в телеграм‑каналах.
Сказываются и ограничения музыкальных сервисов. Чаще всего исчезают не сами приложения, а отдельные треки — из‑за новых законов многое просто пропадает. Приходится искать аналогичные записи на других платформах. Раньше она слушала музыку в «Яндекс Музыке», теперь часто переходит на SoundCloud или ищет способы оплачивать Spotify.
Иногда блокировки напрямую мешают учебе — особенно когда работают только «белые списки». Однажды у Марины даже не открывался сайт «Решу ЕГЭ».
Особенно болезненным оказалось блокирование Roblox. Многие тогда не понимали, как обойти запреты, и это было обидно: для Марины игра была важным каналом социализации. Она нашла там друзей, а после блокировки общение пришлось перевести в мессенджеры. Даже с VPN Roblox работает нестабильно.
При этом серьёзных проблем с доступом к информации Марина не чувствует — в итоге все нужные материалы удаётся посмотреть. Не создаётся и впечатления, что медиапространство стало полностью закрытым: наоборот, в ленте TikTok и в Instagram стало больше людей из других стран. Если в 2022–2023 годах российский сегмент казался более замкнутым, то сейчас Марина всё чаще видит контент из Европы. Ей кажется, что люди стали сознательно искать зарубежные источники, и вместо взаимного непонимания появляется больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.
Для её поколения обход блокировок — уже базовый навык. Подростки массово используют сторонние сервисы и не хотят переходить в государственные мессенджеры. С друзьями они всерьёз обсуждали, как будут общаться, если заблокируют вообще всё, — доходило до идей вроде переписки через Pinterest. У старших поколений подход иной: им обычно проще смириться с ограничениями и перейти в доступный сервис, чем разбираться в обходах.
Марина не думает, что её окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать происходящее готовы многие, но перейти от разговоров к действиям — уже другой уровень, возникает страх за собственную безопасность. Пока всё остаётся в формате обсуждений, чувство опасности почти не возникает.
В школе их не заставляют переходить в государственный мессенджер «Макс», но есть опасения, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды Марина уже устанавливала это приложение, чтобы получить результаты олимпиады. Она указала там вымышленные данные, ограничила доступ к контактам и сразу же удалила программу. Если в будущем придётся пользоваться ей снова, Марина собирается максимально сократить объём передаваемой персональной информации. Сервис кажется ей небезопасным из‑за постоянных разговоров о слежке.
На будущее Марина смотрит с осторожным пессимизмом: она надеется, что блокировки когда‑нибудь снимут, но текущие тенденции скорее говорят об обратном. Всё чаще обсуждаются новые ограничения и возможность практически полной блокировки VPN. Кажется, что искать обходные пути будет всё сложнее. В таком случае ей, вероятно, придётся перейти на VK или обычные SMS и пробовать другие приложения — это будет непривычно, но она уверена, что сможет адаптироваться.
Марина мечтает стать журналистом, поэтому старается следить за происходящим в мире и окружать себя разными источниками информации. Она любит познавательный видеоформат и уверена, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в медиа — ведь журналистика не ограничивается только политическими темами.
При этом девушка думает, что будет работать именно в России. У неё нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Мысли о переезде она допускает только в случае серьёзных потрясений вроде глобального конфликта. Марина понимает, что ситуация сложная, но верит, что сможет к ней приспособиться — и ценит саму возможность открыто рассказать об этом, потому что обычно такой возможности нет.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что всё это “не про нас”»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Для Алексея телеграм сейчас — главный центр жизни: там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом он не чувствует себя полностью отрезанным от интернета — обходить блокировки научились и школьники, и педагоги, и родители. Для большинства это стало частью ежедневной рутины. Алексей даже думал развернуть собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних VPN, но пока не реализовал эту идею.
Тем не менее ограничения заметны постоянно. Чтобы послушать музыку на заблокированном SoundCloud, приходится сначала подключить один сервер, потом другой. Если нужно зайти в банковское приложение, VPN приходится полностью отключать — оно с ним не работает. В итоге всё время находишься в напряжении, переключая настройки.
Блокировки вмешиваются и в учебу. В его городе почти каждый день отключают мобильный интернет, и в такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже нет, так что нельзя даже посмотреть домашнее задание. Задания и расписание обсуждают в школьных чатах в телеграме, но и он стал работать с перебоями. В результате легко получить плохую отметку просто потому, что не узнал задание вовремя.
Особенно абсурдным Алексею кажется официальное объяснение блокировок: всё якобы делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности. При этом регулярно появляются новости о мошенниках, которые прекрасно действуют в разрешённых сервисах. Он также видел заявления местных чиновников в духе «вы сами виноваты, недостаточно стараетесь для “победы”, поэтому свободного интернета не будет». Такие высказывания его сильно напрягают.
С одной стороны, со временем ко всему привыкаешь и начинаешь относиться к ограничениям как к неизбежности. С другой — всё равно раздражает, что для того, чтобы поиграть или просто написать другу, приходится включать VPN, прокси и другие инструменты.
Иногда особенно остро ощущается изоляция от внешнего мира: например, стало гораздо сложнее общаться с другом из Лос‑Анджелеса. В такие моменты речь уже не о неудобствах, а о чувстве отрезанности.
О призывах выйти на акции против блокировок Алексей слышал, но участвовать не собирался. По его ощущениям, многие в итоге испугались, и ничего заметного не произошло. В его окружении — в основном подростки до 18 лет: они сидят в Discord через обходы, играют, общаются, им не до политики. В целом есть чувство, что всё происходящее «не про них».
Больших планов на будущее Алексей не строит. Сейчас он заканчивает 11‑й класс и хочет поступить хотя бы в какой‑то вуз. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорологию: у него лучше всего получается география и информатика. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для тех, чьи родственники участвуют в военных действиях, он может не пройти конкурс. После учёбы он планирует зарабатывать в бизнесе, а не по специальности — «через связи».
О переезде он когда‑то думал — например, в США. Сейчас максимум, что кажется реалистичным, — Беларусь: ближе и дешевле. Но всё же он бы предпочёл остаться в России: здесь язык, знакомая среда и люди, за границей будет сложнее адаптироваться. Серьёзно задуматься об отъезде он готов был бы только в случае персональных ограничений вроде статуса «иноагента».
По мнению Алексея, за последний год ситуация в стране заметно ухудшилась и дальше, вероятно, будет только жёстче, пока «сверху» или «снизу» не произойдёт что‑то серьёзное. Люди недовольны, обсуждают это между собой, но до действий дело почти не доходит — и он понимает эту осторожность: большинству просто страшно.
Если представить, что перестанут работать и VPN, и любые обходы, его жизнь изменится радикально. Алексей говорит, что это будет уже не жизнь, а существование. Но и к этому, по его словам, люди со временем тоже смогут привыкнуть.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Елизавета говорит, что телеграм и другие онлайн‑сервисы уже давно перестали быть чем‑то дополнительным: это минимальный набор инструментов, которым она пользуется каждый день. Поэтому особенно неудобно, когда ради входа в привычные приложения нужно постоянно что‑то включать и переключать, особенно вне дома.
Эмоционально происходящее вызывает у неё прежде всего раздражение и тревогу. Девушка много занимается английским, общается с людьми из других стран, и ей неловко объяснять им, почему в России приходится вручную включать VPN ради почти каждого сервиса, тогда как многие за рубежом даже не знают, что это такое.
За последний год она особенно сильно ощутила изменения, когда стали отключать мобильный интернет на улице. Иногда перестаёт работать не отдельное приложение, а вообще всё: выходишь из дома — и оказываешься без связи. На простые действия уходит больше времени: не всегда получается быстро подключиться, приходится переходить во VK или другие соцсети, но не у всех знакомых там есть аккаунты. Стоит уйти из дома — и часть общения рушится.
VPN и другие обходные инструменты тоже работают нестабильно. Бывает, что есть всего одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать, — и подключение не удаётся ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
Подключение VPN для Елизаветы превратилось в автоматическое действие: она может включить его в один клик, даже не задумываясь. Для телеграма она использует прокси и разные серверы: если один не работает, отключает его и включает VPN.
Такая «автоматизация» касается и игр. Например, чтобы поиграть в Brawl Stars, ей пришлось настроить DNS‑сервер на телефоне и каждый раз отдельно включать его в настройках.
Учебе блокировки заметно мешают. На YouTube огромное количество обучающих видео — Елизавета готовится по обществознанию и английскому к олимпиадам, часто включает лекции фоном. На планшете, с которого она обычно смотрит, видео загружаются медленно или не открываются вовсе. В итоге приходится думать не о том, что учишь, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских видеоплатформах она нужных материалов практически не находит.
В качестве развлечения она смотрит блоги о путешествиях на YouTube и следит за американским хоккеем. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций, сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают и переводят записи — пусть и с замедлением, но посмотреть становится проще.
По её наблюдениям, молодёжь лучше разбирается в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего возраста порой сложно даже с базовыми функциями смартфона, не говоря уже о прокси и VPN. Родители Елизаветы, например, не слишком хотят разбираться: мама просит дочь установить и настроить VPN, а дальше следует её инструкциям. Среди ровесников же почти все уже знают, как обходить запреты: кто‑то программирует собственные решения, кто‑то просто спрашивает у друзей. Взрослые часто предпочитают отказаться от информации, вместо того чтобы разбираться с настройками, а если им всё‑таки нужно — обращаются к детям.
Если представить, что перестанет работать вообще всё, это будет похоже на страшный сон. Елизавета не представляет, как она будет общаться с друзьями из других стран, если доступ к привычным сервисам полностью исчезнет.
Гадать, станет ли обходить блокировки сложнее, ей трудно. С одной стороны, государство может запретить ещё больше сервисов. С другой — появляются новые способы обхода: ещё недавно мало кто думал о прокси, а сегодня они широко используются. Главное, по мнению девушки, чтобы находились люди, которые придумывают новые решения.
О призывах к протестам против блокировок она слышала, но ни она, ни её друзья участвовать не готовы. Им ещё учиться и жить в этой стране, все боятся, что одно участие в акции может закрыть множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь, как подростки твоего возраста вынуждены уезжать и начинать жизнь с нуля. Семья и забота о близких тоже никуда не деваются.
Елизавета рассматривает учебу за границей, но бакалавриат хочет закончить в России. Она давно мечтает пожить в другой стране, изучает языки и интересуется тем, как устроена жизнь «по‑другому».
При этом ей хотелось бы, чтобы в России изменилась не только ситуация с интернетом, но и обстановка в целом. Она убеждена, что людям трудно хорошо относиться к войне, когда на фронт отправляются их братья и отцы.
«Когда на уроках ни одна онлайн‑книга не открывается, приходиться идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Анна говорит, что официальные объяснения отключений выглядят странно. Формально говорится о «внешних причинах», но по тому, какие именно сервисы блокируются, становится ясно: цель — ограничить возможность обсуждать проблемы. Девушка признаётся, что иногда сидит и думает: «Мне 18, я взрослею — и совсем непонятно, куда двигаться дальше. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубями?» Потом, правда, возвращается мысль, что всё это когда‑нибудь должно закончиться.
В повседневности блокировки ощущаются остро. Анне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они один за другим переставали работать. Когда она выходит гулять и хочет послушать музыку, выясняется, что некоторых треков в привычном сервисе просто нет. Чтобы услышать любимую песню, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать экран смартфона включённым. Из‑за этого она стала реже слушать некоторых исполнителей — слишком утомительно каждый раз проходить весь путь.
С общением пока удаётся справляться: с кем‑то из знакомых они перебрались во VK, хотя раньше Анна почти им не пользовалась — считает себя представителем поколения, которое не застало «золотой век» этой соцсети. Пришлось адаптироваться, но сама платформа ей не по душе: всякий раз, заходя туда, она видит в ленте странный и жестокий контент.
Учёбу блокировки тоже замедляют. На уроках литературы онлайн‑книги часто просто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать бумажные версии — это сильно тормозит процесс. Получить доступ к некоторым учебным материалам стало гораздо сложнее.
Особенно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Преподаватели часто занимались с учениками дополнительно по телеграму, бесплатно. В какой‑то момент эта система сломалась: занятия отменялись, никто не понимал, через что созваниваться. Постоянно появлялись новые приложения и малоизвестные мессенджеры, и не было ясно, что вообще скачивать. Сейчас у класса Анны сразу три чата — в телеграме, WhatsApp и VK, — и каждый раз приходится выяснять, какой из каналов в данный момент работает, чтобы просто узнать домашнее задание или факт проведения занятия.
Анна готовится поступать на режиссуру, и, когда ей дали список профессиональной литературы, большую часть книг она не смогла найти в легальном электронном виде. Это зарубежные теоретики XX века, которых нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других крупных сервисах. Остаётся искать бумажные издания на маркетплейсах и в объявлениях, где цены сильно завышены. Недавно она увидела новости о возможном изъятии из продажи произведений некоторых современных авторов и поняла, что с выбором книг приходится буквально «успевать вовремя».
Основное развлечение для неё — YouTube. Анна смотрит стендап‑комиков и отмечает, что у них сейчас как будто два пути: либо получить статус «иноагента», либо уйти на отечественные видеоплатформы. Тем, кто выбрал второе, она не следует принципиально, и для неё они как будто исчезают.
Среди её ровесников никто не испытывает особых трудностей с обходом блокировок. Кажется, что подростки помладше разбираются даже лучше: Анна вспоминает, как в 2022 году, после блокировки TikTok, школьники младших классов спокойно устанавливали модифицированные версии приложения. Старшеклассники, в свою очередь, часто помогают учителям: ставят им VPN и по шагам объясняют, как этим пользоваться.
У самой Анны сначала был один популярный VPN, который затем перестал работать. В тот день она даже заблудилась в городе — не смогла открыть карты и написать родителям, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого она пошла на крайние меры: поменяла регион в App Store, использовала зарубежный номер и вымышленные адреса, скачала другие VPN. Они тоже работали лишь какое‑то время и «отваливались». Сейчас у Анны есть платная подписка, которой она делится с родителями, — пока этот вариант работает, хотя и здесь приходится постоянно менять серверы.
Анна признаётся, что самое неприятное — постоянное напряжение. Ещё несколько лет назад она не могла представить, что смартфон практически превратится в бесполезный кирпич. Мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить всё, серьёзно тревожит.
Если VPN перестанут работать совсем, она не представляет, как жить дальше: контент, который Анна получает с их помощью, стал важнейшей частью её жизни — и это касается не только подростков. По её словам, это возможность общаться, понимать, как живут другие люди, что они думают и что происходит в мире. Без этого человек оказывается заперт в маленьком пространстве «дом — учёба».
Если же такой сценарий всё‑таки реализуется, Анна предполагает, что большинство перейдёт во VK. Главное, по её словам, — чтобы это не был принудительный переход в «Макс», который она называет «конечной стадией».
О мартовских протестах против блокировок Анна слышала. Преподавательница советовала ученикам «никуда не ходить». Девушке кажется, что подобные инициативы могут использоваться силовыми структурами как способ отследить участников — и это пугает. В её окружении большинство — несовершеннолетние, и уже поэтому почти никто не готов выходить на акции. Анна тоже вряд ли пошла бы — прежде всего из соображений безопасности, хотя иногда такое желание возникает. При этом, по её словам, почти каждый день она слышит от людей недовольство происходящим, но многие настолько привыкли к ограничениям, что не верят в возможность перемен.
Она много размышляет об учебе за границей, хотя пока ей сложно представить себя одной в другой стране. Блокировки интернета — лишь часть общей картины: цензура фильмов и книг, признание людей «иноагентами», отмена концертов. Всё это создаёт ощущение постоянной ограниченности и недосказанности: кажется, что важная часть реальности скрыта. Иногда Анне кажется, что эмиграция — правильный путь, иногда — что это лишь романтизация и иллюзия: будто бы «там» всегда лучше, чем дома.
Она вспоминает, как в 2022 году ссорилась почти со всеми в чатах: было тяжело осознавать происходящее, казалось, что «никто не хочет этой войны». Сейчас, после множества разговоров, такое ощущение исчезло — и это разочарование всё сильнее перевешивает то, что она любит в своей стране.
«Я списывал информатику через ChatGPT — и VPN отвалился в середине ответа»
Егор, 16 лет, Москва
Егор говорит, что необходимость постоянно пользоваться VPN уже не вызывает у него сильных эмоций: это стало чем‑то привычным. Но в повседневной жизни ограничения всё равно мешают: VPN то не работает, то его приходится постоянно включать и выключать. Иностранные сайты без него не открываются, а некоторые российские, наоборот, не работают при активном VPN.
Серьёзных провалов в учёбе из‑за блокировок он не вспоминает, но забавные случаи были. Однажды он списывал информатику: отправил задание в нейросеть, та начала отвечать, а затем перестала работать — пропал VPN, и код так и не был сгенерирован. Тогда он просто зашёл в другую нейросеть, которая открывалась без обходов, и продолжил.
Иногда из‑за блокировок не получается вовремя связаться с репетиторами, но иногда Егор этим даже пользуется: говорит, что якобы «телеграм не работает», и игнорирует сообщения.
Кроме нейросетей и мессенджера, ему часто нужен YouTube — и для учебы, и для развлечений. Он смотрит там разборы школьных тем, сериалы и фильмы, недавно начал пересматривать кинофраншизу в хронологическом порядке. Иногда пользуется VK Видео или ищет контент через браузер, а также заходит в Instagram и TikTok. Книги предпочитает либо в бумажном виде, либо в российских электронных сервисах.
Из обходных инструментов Егор использует только VPN. Один из его друзей установил приложение Telega, которое позволяет обходиться без VPN, но сам Егор его не пробовал.
Ему кажется, что чаще всего блокировки обходят именно молодые люди: кто‑то общается с друзьями за рубежом, кто‑то зарабатывает в блогах и на платформах. Пользоваться VPN, по его словам, уже умеют все: без этого почти никуда не зайдёшь и мало что сделаешь — разве что поиграешь в простые игры.
Прогнозировать будущее он не берётся. Недавно, вспоминает Егор, обсуждалась возможность ослабления блокировки телеграма на фоне общественного недовольства. Ему кажется, что этот мессенджер вообще не та платформа, которая «дискредитирует государственные ценности».
О митингах против блокировок он практически ничего не слышал, и друзья, судя по разговорам, тоже. Даже если бы и узнал заранее, идти не собирался бы: родители вряд ли отпустили бы, да и сам он не видит в этом особого смысла. Кажется, что его голос «там» ничего не решит, а есть вещи важнее, чем доступ к конкретному мессенджеру. Хотя, признаёт он, возможно, с чего‑то всё равно нужно начинать.
В целом Егор признаётся, что политикой никогда не интересовался. Он видел мнение о том, что без интереса к политике гражданин не может быть полноценным участником жизни страны, но ему всегда «было всё равно». Телешоу с криками и скандалами политиков кажутся ему странным зрелищем. Он считает, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не допустить крайностей, но сам вовлекаться не хочет. Сейчас он сдаёт ОГЭ по обществознанию и признаётся, что политика — его самая слабая тема.
В будущем Егор хочет стать бизнесменом — это решение он принял ещё в детстве, наблюдая за дедушкой‑предпринимателем. Как обстоят дела с бизнесом в России, он пока подробно не изучал, предполагая, что многое зависит от выбранной ниши.
По его мнению, блокировки по‑разному сказываются на бизнесе. Для некоторых компаний уход крупных иностранных брендов и ограничения зарубежных площадок даже открывают новые возможности, освобождая рынок. Для тех же, кто зарабатывает на зарубежных платформах, ситуация, напротив, крайне нестабильна: жить с пониманием, что в любой момент твой доход может исчезнуть из‑за очередного запрета, «совсем не прикольно».
О переезде Егор всерьёз не думал: ему нравится жить в Москве. В поездках за границу ему казалось, что многие города в чём‑то отстают от российской столицы: в Москве можно заказать услуги и товары глубокой ночью, а где‑то за рубежом — нет. По ощущениям Егора, столица безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Здесь его родные и знакомые, родной язык и привычная среда. Москва кажется ему красивее многих мест, и он не хочет жить где‑то ещё.
«Это было ожидаемо, но всё равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Ирина начала интересоваться политикой ещё в 2021 году, во время массовых протестов. Старший брат тогда подробно объяснял ей происходящее, и она стала внимательно следить за новостями. Когда началась война, поток тяжёлых и абсурдных новостей стал таким интенсивным, что девушка поняла: если продолжит всё это читать в прежнем режиме, просто «сгорит изнутри». В тот период ей диагностировали тяжёлую депрессию.
Пару лет назад Ирина практически перестала эмоционально реагировать на действия властей: она «перегорела» и по возможности дистанцировалась от новостной повестки. Блокировки вызывают у неё нервный смех: с одной стороны, всё это было ожидаемо, с другой — выглядит как очевидный абсурд.
Она родилась и выросла в мире, где интернет — неотъемлемая часть жизни. Свой первый телефон с доступом в сеть Ирина получила в семь лет, когда пошла в школу. Сейчас вся её повседневность завязана на приложения и соцсети, которые активно блокируются. В числе прочего оказался даже крупный шахматный сайт — девушка до сих пор не может поверить, что под ограничения попал ресурс, посвященный игре в шахматы.
Последние годы все вокруг неё, включая родителей и бабушку, пользовались телеграмом. Старший брат живёт в Швейцарии, и раньше они спокойно созванивались по телеграму и через популярный зарубежный мессенджер. Теперь приходится искать обходы: скачивать прокси, мод‑версии приложений, ставить DNS‑серверы. Она понимает, что такие решения тоже собирают и передают данные, но всё равно кажутся ей безопаснее, чем некоторые отечественные альтернативы.
Раньше Ирина даже не знала, что такое прокси и DNS, а сейчас у неё выработалась привычка постоянно что‑то включать и выключать; это уже не требует особых усилий. На ноутбуке она установила отдельную программу, которая перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход российских серверов.
Ограничения мешают и развлекаться, и учиться. Раньше чат класса был в телеграме, теперь его перевели во VK. С репетиторами Ирина привыкла созваниваться в Discord, но из‑за блокировок пришлось искать замену. Zoom ещё как‑то справляется, а вот некоторые отечественные сервисы видеосвязи, по её словам, «совершенно не приспособлены» для нормальной работы: качество связи низкое, всё постоянно лагает.
Заблокировали и популярный сервис для создания презентаций. Долгое время Ирина не понимала, чем его заменить, а в итоге перешла на зарубежный офисный пакет, который пока удаётся открыть через обходы.
Сейчас она заканчивает 11‑й класс и старается сократить время на развлекательный контент. Утром может ненадолго открыть TikTok — для этого нужно специальное обходное приложение. Вечером иногда смотрит ролики на YouTube, используя установленную на ноутбуке программу. Даже чтобы запустить привычную мобильную игру, ей нужен работающий VPN.
По словам Ирины, умение обходить блокировки для её поколения стало таким же базовым навыком, как способность пользоваться смартфоном: без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже начинают разбираться, но многим взрослым откровенно лень: им проще смириться с ограничениями и перейти на менее удобные аналоги.
Она сомневается, что государство остановится на уже принятых мерах: слишком много западных сервисов ещё доступно. По ощущениям Ирины, всё делается так, будто главная цель — создать гражданам максимальный дискомфорт. Девушка признаётся, что ей кажется, будто кто‑то во власти «вошёл во вкус».
О движении, призывавшем протестовать против блокировок, Ирина слышала, но относится к нему настороженно. По её словам, организаторы заявляли о согласованных митингах, которые в итоге так и не были официально одобрены, — это выглядело сомнительно. Зато благодаря этой кампании активизировались другие инициативные группы, которые пытались согласовать акции легально. Для Ирины важно уже то, что такие попытки вообще предпринимаются, даже если мероприятия в итоге не проходят.
Она считает себя человеком либеральных взглядов; её молодой человек и большинство друзей разделяют подобную позицию. Им важно иметь возможность хотя бы символически обозначить своё несогласие, даже если один митинг сам по себе вряд ли изменит ситуацию.
Будущего в России Ирина для себя не видит. Она очень любит страну, её культуру и людей, но понимает, что в нынешних условиях не сможет построить здесь жизнь так, как хотела бы. Она не склонна осуждать тех, кто боится выходить на протесты: в России участие в митингах связано с куда большими рисками, чем в большинстве европейских стран.
Ирина планирует уехать в Европу на магистратуру и задержаться там как минимум на несколько лет. Если в России ничего не изменится, она допускает, что останется за границей насовсем. Вернуться её могла бы побудить только смена политического курса и ощущение реальных перемен.
Она мечтает жить в свободной стране, где не нужно бояться случайной фразы или жеста, где нельзя столкнуться с обвинениями в «пропаганде» из‑за обычного проявления чувств. Постоянное давление, по её словам, сильно бьёт по психике, и без того уязвимой.
Ирина учится в 11‑м классе и признаётся, что не представляет, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Она испытывает моральное истощение и не чувствует себя в безопасности. Порой ей кажется, что проще выйти с одиночным плакатом и попасть под арест, чем продолжать жить в постоянном напряжении, но она старается отгонять подобные мысли и надеется, что перемены всё‑таки наступят.
«Интернет — это не только развлечения, но и единственный способ увидеть мир шире»
Голоса других подростков
Помимо героев, чьи истории описаны подробно, многие другие подростки рассказывают о похожих ощущениях. Они выросли в цифровом мире и воспринимают свободный интернет не как роскошь, а как базовую инфраструктуру — так же, как электричество или водоснабжение. Блокировки и отключения воспринимаются не только как техническая проблема, но и как символ нарастающей изоляции, цензуры, репрессий и войны, развёрнутой от их имени.
Часть подростков открыто говорит, что уже не чувствует себя в безопасности и не понимает, на что может опереться в будущем. Кто‑то мечтает уехать учиться за границу и, возможно, никогда не возвращаться. Кто‑то остаётся привязан к России, семье и родному языку, но всё чаще думает о том, что придётся жить в условиях, где доступ к информации, культурным событиям и самим словам жёстко контролируется.
Для многих именно интернет стал тем окном, через которое можно увидеть, что жизнь устроена по‑разному, что в мире есть другие ценности, другие способы говорить о войне и политике, другие модели отношений между государством и человеком. Поэтому попытки сузить это окно воспринимаются как попытка лишить их будущего.
Почти все собеседники признаются: они не верят, что одиночные акции или отдельные митинги в одночасье изменят ситуацию. Но для части из них важно хотя бы проговорить вслух собственные чувства — тревогу, усталость, злость и надежду на то, что когда‑нибудь свобода слова и свободный интернет в России перестанут казаться чем‑то недостижимым.
